Библиотека на Биржевой линии

Библиотека Академии наук на Биржевой линии Васильевского острова была основана ещё при Петре Великом, в 1714 году. Главное здание — массивное, строгое, с колоннами и высокими окнами — пережило два века, войны, революции и блокаду. Камень помнил всё.

Внутри пахло так, как может пахнуть только в настоящих библиотеках: смесь старой бумаги, кожаных переплетов, воска для паркета и едва уловимого аромата прошлого. На первом этаже располагался общий читальный зал с высокими потолками и длинными столами из тёмного дерева, где склонялись над книгами студенты и научные сотрудники.

Но самое интересное пряталось на третьем этаже.

Туда вела узкая винтовая лестница, скрипевшая под ногами. Наверху располагался отдел редких книг и манускриптов — место, куда без специального разрешения не пускали никого. Здесь стеллажи поднимались до самого потолка, а чтобы достать книги с верхних полок, требовалась старинная лестница на медных колёсиках. Окна были завешаны тяжёлыми шторами цвета запёкшейся крови, защищающими древние фолианты от солнечного света. В углу стоял массивный дубовый стол с резными ножками и потрескавшейся кожаной столешницей — тот самый, за которым работали ещё до революции.

Воздух здесь был плотным, насыщенным. Пыль висела в редких лучах света золотистыми созвездиями. Время словно застыло где-то между страницами, между полками, между вдохом и выдохом.

Заведующая отделом, Марья Николаевна Крестовская, работала здесь с 1920-х годов. Говорили, что она помнила ещё тех учёных, что работали до революции. Что она знает о каждой книге больше, чем написано в каталогах. Что иногда по ночам здесь слышны шаги и шелест страниц, хотя все двери заперты.

В 1956 году, в феврале, когда оттепель только-только начинала касаться не только погоды, но и умов, сюда пришла Анна Морозова.

Глава 1. Находка

Анна Петровна Морозова никогда не верила в мистику. Как можно было верить, когда её учили материализму, диалектике, научному мировоззрению? Она была студенткой пятого курса филологического факультета ЛГУ, комсомолкой, отличницей. Дипломная работа о развитии русского книгопечатания требовала работы с архивными материалами, и Марья Николаевна, оценив серьёзность девушки, выдала ей редкий допуск в отдел манускриптов.

Это случилось 12 февраля, когда зимние сумерки опускались на город рано, а ветер с Невы пробирал до костей. Анна искала материалы о частных типографиях конца XIX века и наткнулась на странность.

Между двумя толстыми справочниками, в самом дальнем углу стеллажа с каталогами, стоял тонкий том в тёмно-синем кожаном переплёте. Анна была уверена — утром, когда она работала с этой полкой, его там не было. Она запоминала такие детали: пустое место между "Описью церковных книг" и "Каталогом Строгановской библиотеки" врезалось в память именно своей пустотой.

А теперь там стояла книга.

Анна протянула руку — и вздрогнула. Переплёт был тёплым. Не комнатной температуры, а именно тёплым, как будто кто-то только что держал том в руках. Она сняла книгу с полки, и под пальцами словно пробежала лёгкая дрожь, едва уловимая вибрация, как от тихого мурлыканья кошки.

На обложке не было ничего. Ни названия, ни автора, ни года издания.

Анна открыла первую страницу. Почерк был изящным, старомодным, с длинными росчерками и завитушками — такому учили гимназистов в прошлом веке:

"Дневник. Михаил Александрович Шуйский. 1896 год от Рождества Христова. Год Огненной Обезьяны по китайскому календарю."

Она осторожно перелистнула несколько страниц. Записи были странными — смесь научных наблюдений, философских размышлений и чего-то, что в 1956 году назвали бы "идеалистической чепухой":

"3 января 1896. Профессор Васильев познакомил меня с учением о небесных циклах. Китайцы верят, что время движется не линейно, а по спирали, повторяясь каждые 60 лет, но на новом витке. В момент завершения цикла и начала нового — в точке нуля — открываются врата между возможностями. То, что могло быть, и то, что есть, на миг становятся равны."

"15 января. Нашёл в манускриптах упоминание о Библиотеке Всех Возможностей. Там, за гранью обычного мира, хранятся книги обо всех вариантах истории — о тех, что случились, и о тех, что могли случиться. Каждый человек — это точка ветвления бесчисленных судеб. И все эти судьбы записаны."

"28 января. Профессор показал мне карту. В Санкт-Петербурге существует семь точек входа в Библиотеку. Они открываются только в момент астрономического цикла и только для тех, кого выбирает само пространство. Каждые 12 лет рождается один такой человек — способный. Каждые 60 лет, в год начала нового цикла, дверь активируется для всех способных этого поколения. Каждые 180 лет дверь открывается для всех без исключения — но такое случается редко, и последствия непредсказуемы."

Сердце Анны билось всё быстрее. Она знала, что не должна верить в это. Это противоречило всему, чему её учили. Материя первична. Сознание вторично. Никаких потусторонних миров не существует.

Но пальцы продолжали листать страницы, и книга под ними оставалась тёплой, живой.

"5 февраля. Один из входов находится здесь, в Библиотеке Академии наук. За стеллажом с китайскими астрономическими атласами XVII века есть дверь. Она проявляется только в момент начала цикла. 12 февраля 1896 года в 23 часа 47 минут — именно тогда начнётся год Огненной Обезьяны по лунному календарю. Именно тогда звёзды выстроятся так, как нужно."

"10 февраля. Я чувствую, что выбран. С детства знал, что со мной что-то не так. Слишком ясно видел варианты будущего. Слишком остро ощущал развилки судьбы. Теперь понимаю — я один из способных. Рождённый в правильный год, в правильный час. Дверь откроется для меня."

"11 февраля. Завтра. Боюсь и жду одновременно. Профессор предупредил: те, кто входит в Библиотеку, могут не вернуться. Или вернуться другими. Но я должен увидеть это своими глазами. Должен узнать, что там, за гранью возможного."

Последняя запись датировалась 11 февраля 1896 года. Дальше шли пустые страницы. Много пустых страниц. Анна пролистала их быстро — и замерла.

В самом конце дневника, на последней странице, свежими чернилами было написано:

"Тот, кто читает эти строки, — ты выбран. Дневник Хранителя связан со своим владельцем метафизически и существует вне обычного времени. Я оставил его здесь, в точке входа, чтобы он нашёл следующего способного. Ты держишь его в руках — значит, настал твой час. 12 февраля, 23:47. Дверь ждёт. М.А.Ш."

Анна посмотрела на часы на стене читального зала. 22:15.

Она медленно закрыла дневник. Кожа переплёта была гладкой, тёплой, и под ладонью словно бился чужой пульс — ровный, спокойный, убаюкивающий.

Сегодня 12 февраля 1956 года.

Ровно 60 лет после последней записи графа Шуйского.

Глава 2. Решение

Анна сидела неподвижно, сжимая дневник обеими руками. Рациональная часть её сознания вопила: "Это провокация! Кто-то из студентов решил подшутить! Или проверка благонадёжности — вдруг ты поведёшься на мистическую чушь, и тебя исключат из комсомола!"

Но другая часть — та, что читала по ночам под одеялом запрещённые книги, привезённые отцом с фронта, та, что тайком ходила в Исаакиевский собор не как в музей, а как в храм, та, что всегда чувствовала: мир больше, чем говорят, — эта часть шептала: "А вдруг?"

С детства Анна видела сны. Странные сны, где она жила другими жизнями. Становилась актрисой. Или врачом в эвакуации. Или не рождалась вовсе, потому что её мать погибала в блокаду. Утром она просыпалась с ощущением, что всё это было реально. Где-то. В каком-то другом варианте мира.

Она никому не рассказывала об этом. Даже думать об этом было опасно.

А теперь вот — дневник. Тёплый, живой, пульсирующий в руках.

Анна посмотрела на часы. 22:35. Библиотека закрывается в одиннадцать. Но Марья Николаевна часто засиживается допоздна — она живёт здесь, в крошечной комнатке на втором этаже, оставшаяся после войны одна, без семьи, вросшая в эти книги, как дерево корнями в землю.

Решение пришло само собой.

Анна спустилась вниз, показала Марье Николаевне заполненные требования на завтра, попрощалась и сделала вид, что уходит. Но вместо выхода нырнула в дамскую комнату на первом этаже и заперлась в кабинке.

Там, в тесноте и тишине, под тусклой лампочкой, она просидела почти полтора часа. Слушала, как затихают шаги в коридорах. Как выключается свет. Как хлопает тяжёлая входная дверь — это уходит последний вахтёр. Библиотека погружалась в ночную тишину.

В 23:20 Анна осторожно выбралась. Здание было темным, только аварийное освещение бросало на стены призрачные тени. Она поднялась на третий этаж. Дневник, спрятанный под пальто, излучал тепло, как грелка.

В отделе манускриптов было тихо и темно. Анна включила настольную лампу — слабый круг света выхватил стеллажи, полки, ряды корешков. Она подошла к дальней стене, где стояли астрономические атласы.

Стеллаж был тяжёлым, старым, но когда Анна попыталась его сдвинуть, он поддался удивительно легко — словно его часто двигали. За ним обнаружилась дверь.

Обычная деревянная дверь, потёртая, с облупившейся краской и медной ручкой, потемневшей от времени. Никаких надписей, никаких знаков. Просто дверь.

Анна посмотрела на часы.

23:46.

Она положила ладонь на дневник под пальто. Тот пульсировал сильнее, словно забилось сердце.

Одна минута.

Анна протянула руку к ручке. Та была холодной. Обычной. Металлической и мёртвой.

23:47.

В этот момент что-то изменилось. Воздух дрогнул, словно по нему прошла невидимая рябь. Дневник под пальто вспыхнул теплом, обжигающим, но не болезненным. И ручка двери под ладонью стала тёплой.

Живой.

Анна толкнула дверь. Та открылась беззвучно.

Глава 3. За дверью

За дверью не было ни лестницы, ни коридора, ни подсобного помещения. Был свет — мягкий, золотистый, исходящий ниоткуда и отовсюду одновременно. И полки. Бесконечные полки с книгами, уходящие вверх и вглубь настолько далеко, что глаз не мог охватить их конца.

Анна сделала шаг вперёд. Дверь за её спиной бесшумно закрылась.

Паники не было. Только изумление и странное чувство возвращения. Как будто она всю жизнь искала это место и наконец нашла.

Воздух здесь был другим — не затхлым, как в старых книгохранилищах, а свежим, с лёгким запахом ванили, мёда и чего-то ещё, неуловимого, похожего на запах весны. Температура была идеальной. Не холодно и не жарко. Как будто само пространство подстраивалось под неё.

Под ногами был паркет — старый, натёртый до блеска, но не скрипучий. Стены терялись в золотистой дымке. А полки... полки были везде. Поднимались к невидимому потолку, расходились анфиладами в глубину пространства, изгибались, поворачивали, создавали лабиринт из книг.

Анна двинулась вперёд. Полки были заполнены книгами всех размеров и форм. Массивные фолианты в кожаных переплётах соседствовали с тонкими брошюрами. Старинные манускрипты стояли рядом с книгами, которые выглядели современно — слишком современно, как будто их напечатают только через много лет.

На корешках не было названий. Только даты. И имена.

"Иван Петрович Смирнов, 1823-1891" "Екатерина Александровна Волкова, 1905-1942" "Дмитрий Сергеевич Морозов, 1917-1943"

Анна замерла.

Морозов. Её отец. Погибший на фронте, когда ей было шесть лет.

Дрожащей рукой она сняла книгу с полки. Переплёт был тёмно-зелёным, тёплым. Она открыла первую страницу:

"Дмитрий Сергеевич Морозов родился 3 ноября 1917 года в Петрограде, в день, когда началась революция. Это история его жизни. Одной из его жизней."

Слёзы застлали глаза. Анна быстро перелистала страницы. Детство отца. Юность. Война. Его последний бой под Ржевом. Последняя мысль: "Аннушка... расти..."

Она захлопнула книгу, прижала её к груди. Постояла так, борясь с рыданиями. Потом медленно открыла снова. Последняя глава называлась "Варианты".

Там были другие жизни её отца. В одной он не ушёл на фронт — комиссовали по зрению. Он дожил до старости, возился с внуками, учил Анну читать. В другой он погиб раньше, в 1941-м, в первые месяцы войны. В третьей выжил, вернулся, но был сломлен, спивался, и мать ушла от него. В четвёртой стал Героем Советского Союза, написал книгу воспоминаний, умер в 1980-м от инфаркта.

Жизни множились, разветвлялись. Счастливые и несчастные. Длинные и короткие. Героические и обыденные.

— Тяжело, правда? Видеть, что могло быть.

Анна вздрогнула и обернулась. В нескольких шагах от неё стоял мужчина лет тридцати в старомодном костюме — сюртуке, жилете, с часами на цепочке. Высокий, со светлыми волосами и внимательными серыми глазами.

— Вы... граф Шуйский?

— Был когда-то. — Он слегка поклонился, по-старинному, изящно. — Теперь я просто Михаил Александрович. Или Миша, если хотите. Один из Хранителей Библиотеки.

— Значит, это правда? — Голос Анны дрожал. — Всё это реально?

— Настолько реально, насколько реальны сами возможности. — Он прошёл мимо неё, провёл рукой по корешкам книг. — Библиотека Всех Возможностей. Здесь хранится то, что могло бы быть. Иногда — то, что будет. Иногда — то, что есть в параллельных ветвях реальности. Граница между этими понятиями тоньше, чем кажется вашим учёным материалистам.

В его голосе звучала лёгкая ирония, но не злая.

— Почему я? — Анна поставила книгу отца обратно на полку. — Почему дневник выбрал меня?

— Дневник Хранителя — живой артефакт. Он связан со мной, но существует вне времени. Я оставил его в точке входа шестьдесят лет назад, зная, что когда придёт время, он найдёт следующего способного. — Михаил Александрович посмотрел на неё внимательно. — Вы родились в правильный год. Вы всегда чувствовали, что мир шире, чем вам говорят. Вы видели варианты. Сны о других жизнях. Верно?

Анна молча кивнула.

— Каждые двенадцать лет рождается один такой человек. Способный. Тот, кто может видеть развилки реальности. Вы — одна из них. И именно для вас дверь открылась сегодня.

— А что теперь?

— Теперь у вас есть выбор. — Он обернулся к ней. — Можете уйти и забыть об этом месте. Вернуться к диплому, к комсомолу, к строительству коммунизма. Дверь вас отпустит. Память сотрётся, останется только ощущение странного сна.

— А если не уходить?

— Тогда вы можете остаться здесь. Читать. Узнать все возможные варианты своей жизни. Увидеть, кем могли стать. Какие выборы привели бы к каким последствиям. — Он помолчал. — Или можете стать Хранителем. Как я. Охранять это место. Помогать тем, кто придёт после вас. Видеть все истории, а не только свою.

— Это требует отречения? — спросила Анна тихо. — От обычной жизни?

— Да. Хранители существуют вне обычного времени. Мы не стареем здесь. Не умираем. Но и не живём там, снаружи. Мы — между мирами. Между возможностями. — Он улыбнулся грустно. — Я не видел Петербург шестьдесят лет. Не знаю, что случилось с моей семьёй. С Россией. С миром. Для меня всё остановилось в 1896 году.

— Но вы не жалеете?

— Нет. — Ответ прозвучал твёрдо. — Потому что здесь я вижу то, чего не видит никто. Понимаю, как устроено мироздание. Как каждый выбор рождает новую ветвь реальности. Как бесконечно сложна и прекрасна ткань бытия.

Анна стояла молча. В руках она всё ещё сжимала дневник — тёплый, пульсирующий, живой.

— Сколько времени у меня есть, чтобы решить?

— Столько, сколько нужно. Здесь время течёт иначе. Или вообще не течёт. — Михаил Александрович кивнул вглубь библиотеки. — Идите. Смотрите. Читайте. А когда будете готовы — найдёте меня.

Он развернулся и двинулся по анфиладе полок. Через несколько шагов его фигура растворилась в золотистом свете.

Анна осталась одна.

Она медленно пошла вдоль стеллажей. Искала свою книгу.

Глава 4. Выбор

"Анна Петровна Морозова, 1938-..."

Она нашла её на уровне глаз, как будто полка специально подстроилась под её рост. Переплёт был бордовым, тёплым, и когда Анна взяла книгу в руки, под пальцами пробежала та же дрожь, что и от дневника.

Она открыла первую страницу:

"Анна Петровна Морозова родилась 15 марта 1938 года в Ленинграде, за три года до начала Великой Отечественной войны. Это история её жизни. Одной из её жизней."

Анна села прямо на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и начала читать. Там было всё. Её рождение. Эвакуация. Возвращение. Похоронка на отца. Школа, первая любовь, университет. Всё до этого дня. До этой секунды.

Потом шла глава "Варианты". С замиранием сердца она перелистнула страницу.

Первый же вариант ударил под дых. В нём отец не погиб под Ржевом. Его комиссовали после ранения в 1942-м, и он вернулся домой. Анна читала о том, чего никогда не знала: о запахе отцовского табака, о его скрипучем смехе, о том, как он учил её кататься на велосипеде и читал ей на ночь Жюля Верна. В этой жизни она выросла не тихой и замкнутой, а смелой и уверенной в себе, потому что за её спиной всегда была его любовь. Эта жизнь была полной, счастливой. Мучительной в своей недостижимой сладости.

Слёзы капали на страницы, но Анна не могла остановиться.

Второй вариант — тихая, земная радость. Она не нашла дневник. Закончила университет, вышла замуж за того самого Юру, свою первую школьную любовь. Родила двоих детей, мальчика и девочку. Работала в районной библиотеке, вечерами пекла пироги, летом они ездили на дачу. В этой книге были страницы, пахнущие яблоками и детскими макушками. Она видела, как стареет рядом с любимым человеком, как растит внуков. Умирает в глубокой старости, в своей постели, в окружении семьи. Спокойно и светло.

Третий вариант был тёмным и страшным. В 1958 году её арестовали по доносу за хранение запрещённых стихов. Десять лет лагерей в Мордовии сломили её. Она вернулась в Ленинград другим человеком — с пустыми глазами и навсегда подорванным здоровьем. Умерла в одиночестве в 1975-м. Этот вариант был холоден, как лёд.

Она листала дальше. Жизни множились: она — известный учёный-филолог, так и не создавшая семью; она — эмигрантка, покинувшая страну в шестидесятых и нашедшая новую родину во Франции; она — учительница в сельской школе, любимая всеми учениками.

И, наконец, она дошла до варианта, где становилась Хранителем. В нём не было личных историй, свадеб или детей. Были лишь тишина, вечность и книги. Бесконечное созерцание чужих судеб. Одиночество, похожее на служение. Мудрость, граничащая с отречением. Она видела, как уходит её эпоха, как умирает мать, как рушится страна, в которую она верила. Она видела всё это отстранённо, как смотрят на узоры в калейдоскопе. Без боли, но и без радости.

Анна закрыла книгу. Голова шла кругом.

Как можно выбрать? Как можно добровольно отказаться от жизни, где жив её отец? От жизни, полной тихой семейной любви? Любой нормальный человек выбрал бы счастье.

Она сидела в тишине золотистой библиотеки, обхватив колени руками, и впервые в жизни по-настоящему поняла, что такое выбор. Это не выбор между хорошим и плохим. Это выбор между разными видами счастья, разными видами боли. Каждая жизнь — это и приобретение, и потеря.

Она вспомнила слова Михаила Александровича: "Здесь я вижу то, чего не видит никто. Понимаю, как устроен мир".

Что, если истинная цель — не в том, чтобы выбрать для себя самую счастливую ветку реальности? Что, если цель — в том, чтобы понять сам узор? Увидеть всю ткань бытия целиком. Не быть просто нитью, а стать тем, кто видит весь ковёр. Это знание было выше личного счастья, выше личной трагедии. Оно было... всем.

Это осознание пришло не как мысль, а как глубокое, спокойное чувство. Словно что-то внутри неё наконец встало на своё место.

Анна медленно поднялась на ноги. Она в последний раз провела ладонью по тёплому бордовому переплёту своей книги — книги её бесчисленных жизней. Затем аккуратно, двумя руками, поставила её обратно на полку. Она не принадлежала ей одной. Она принадлежала Библиотеке.

В руках у неё остался лишь дневник графа Шуйского. Он больше не пульсировал, а ровно и спокойно лежал в ладонях, словно признав её.

Анна сделала глубокий вдох, вбирая в себя запах вечности и ванили. Она не стала искать Михаила Александровича. Она знала, что делать.

Развернувшись спиной к тому месту, где когда-то была дверь в её мир, Анна Петровна Морозова, вторая Хранительница, сделала свой первый шаг вглубь бесконечных стеллажей.